Play
XthePur player
 
Stop
 
 
 
 
 
full
00 00

Фрагмент из книги «Жизнь Сергея Прокофьева»

Кабардинский квартет

Начался более чем двухлетний период жизни Прокофьева в эвакуа­ции. Временно покидая Москву, он увозил с собою эскизы Седьмой и Вось­мой сонат, два акта «Золушки», партитуру «Дуэньи», почти готовое либ­ретто «Войны и мира». «Будем надеяться, что возвращение в Москву не за далекими горами»,— писал Сергей Сергеевич друзьям.

Три месяца в Нальчике были заполнены непрерывным трудом. В этом тихом городе многое благоприятствовало успешному творчеству. Гостиница «Нальчик», где жили Прокофьевы, и дачный поселок Долинское стали временным пристанищем многих прославленных актеров, музыкантов, ху­дожников. Сергей Сергеевич дружески общался с В. И. Немировичем-Дан­ченко, с О. Л. Книппер-Чеховой — вдовой великого писателя, с И. Э. Гра­барем. Немирович-Данченко дал некоторые ценные советы по драматур­гии «Войны и мира» и живо заинтересовался «Дуэньей». Грабарь, живший в смежном номере отеля, взялся писать портрет композитора и несколько дней упорно присматривался к нему в часы его работы. Художника пора­зила целеустремленность великого музыканта, казалось, не замечавшего ничего, кроме рождавшихся в его сознании звуковых образов: «Перед ним на пюпитре рояля стояла тетрадь нотной бумаги. В руке он держал каран­даш и долго всматривался в даль, словно прислушиваясь к каким-то ему одному слышимым звукам»[7].

В то беспокойное лето Прокофьев сочинял симфоническую сюиту «1941 год», первые картины «Войны и мира», Второй струнный квартет. 15 августа были начаты первые страницы толстовской оперы («Отрад­ное»). «Не могу припомнить, чтобы за время нашей совместной жизни он отдавал еще какому-либо своему произведению столько времени, столько душевных сил»,— свидетельствует его жена Мира Александровна[8]. Работа двигалась с необычайной быстротой. Уже три месяца спустя первые шесть картин, изображающие картины «мира» — почти половина оперы — были: закончены в клавире[9]. Среди счастливцев, слышавших в авторском испол­нении эти первые фрагменты, были Мясковский, Грабарь.

В столице Кабардино-Балкарии, Прокофьев находил время и для кон­цертных выступлений — в городском театре или в военных госпиталях-В программы включались Гавоты, «Мимолетности», Этюд из ор. 2, «Сказки старой бабушки», Марш из «Трех апельсинов». Вместе с композитором не­редко выступали мастера МХАТа и Малого театра: Качалов, Тарасова,. Москвин, Книппер-Чехова, Климов, Рыжова, Массалитинова.

Казалось бы, ушедший с головой в гигантский замысел «Войны и; мира» Сергей Сергеевич все же выкраивал время и для других сочинений.

 В Нальчике продолжалась работа над сценарным планом «Расточителя» — оперы по Лескову, начатой год назад. Обдумывался план третьей сюиты из «Ромео и Джульетты». В середине октября была завершена сюита «1941 год», которую автор показывал Мясковскому, Фейнбергу, Нечаеву и Ламму. Программа сюиты, навеянная событиями начавшейся войны, сво­дилась к трем сжатым зарисовкам: «В бою», «Ночью», «За братство наро­дов». Вот что говорит о них сам автор: «Первая — картина горячего боя, воспринимаемого слушателями то как бы издалека, то словно на поле сра­жения; вторая — поэзия ночи, в которую врывается напряжение прибли­жающихся боев; в третьей — торжественно-лирический гимн победе и братству народов».

Спустя полтора года сюита была впервые исполнена в Москве, но ус­пеха не имела. В печати указывалось, что «музыкальный материал сюиты, подчас очень поэтичный, не затрагивает внутренней сущности явлений, не­разрывно ассоциирующихся в нашем сознании с трагическим 1941 го­дом»[10]. Сходную оценку сюите дал Д. Шостакович, отметивший ее «недо­развитость и недодуманность»[11]. Впрочем, С. Рихтер, присутствовавший на премьере сюиты, с теплотой вспоминал ее «строгий рисунок, сжатую, но очень яркую и терпкую» музыку.

Прокофьев с интересом наблюдал природу предгорьев Эльбруса, любо­вался снежной панорамой Безенгийской стены, слушал выступления на­родных музыкантов. Его заинтересовал малоисследованный музыкальный фольклор Кабардино-Балкарии. С удовлетворением вспоминал он, что много лет назад в этих местах путешествовал С. И. Танеев, изучавший фольклор кабардинцев и горских татар и посвятивший ему специальное ис­следование.

Памятной для композитора была встреча с Хату Сагидовичем Темир-хановым, возглавлявшим республиканское Управление по делам ис­кусств[12]. Он обратил внимание московских композиторов на собранные в Нальчике фольклорные записи: «У нас прекрасный музыкальный матери­ал, почти никем не использованный,-— говорил Темирханов.— Если вы во время пребывания в Нальчике поработаете над этим материалом, вы тем положите начало кабардинской музыке». Предложение показалось заман­чивым: фольклор горцев действительно поражал ладовой и ритмической своевольностью. Так вскоре появилась Двадцать третья симфония-сюита Н. Я. Мясковского, основанная на фольклорных мелодиях Кабардино-Балкарии. Ряд произведений на кабардинские темы написали Ан. Александров, С. Фейнберг, А. Гольденвейзер. Тогда же Прокофьев сочинил свой Кабардинский квартет ор. 92 и несколько массовых песен. Две песни по­свящались героям-кабардинцам, отличившимся на фронте — пехотинцу Таубекову и танкисту Хакиму Депуеву («Сын Кабарды» и «Клятва танки­ста» — на стихи Миры Мендельсон). Несколько позднее к ним были добав­лены еще три песни на ее же стихи: две лирические — «Любовь воина» и «Подруга бойца» и шуточно-сатирическая «Фриц». Семь массовых песен 1941—1942 годов, составившие опус 89, не принадлежали к числу удач и не получили массового распространения. Критики отмечали в них «излиш­нюю элементарность» стиля и отсутствие привлекательной для масс об­щительной интонации. Лучше других удались «Подруга бойца» и особен­но «Любовь воина», окрашенные чистотой и строгостью чувства.

Кабардинский   квартет

Если говорить о прямом воздействии музыки Северного Кавказа на творчество Прокофьева, следует особо остановиться на поразительном по свежести Втором струнном квартете F-dur. Это — наиболее значительный творческий результат его четырехмесячного пребывания в Нальчике[13]. Мо­жно поражаться редкостной чуткости композитора, сумевшего за столь ко­роткий срок проникнуть в сущность малоисследованной музыки горцев. Свою задачу он определил как «соединение нового и нетронутого восточ­ного фольклора с самой классичной из классических форм». Вспоминается Бела Барток, умевший с такой же смелостью и чувством стиля реконстру­ировать малоизвестные народные примитивы, созданные гением «малых наций». Здесь опыт Прокофьева несомненно смыкается с характерным ме­тодом Бартока, представленным в таких его сочинениях, как Танцеваль­ная сюита, Рапсодии, «Деревенские сцены», «Контрасты», фортепианные «Импровизации». Та же удивительная способность трактовать фольклор­ные темы как свои собственные, то же сочетание грубоватой первозданно-сти, ладовой и ритмической неповторимости народного оригинала со сво­бодой и колкостью гармонических эффектов и стройной классичностью-композиции.

Почти все темы квартета заимствованы из песен и инструментальных наигрышей Кабарды: для первой части автор отобрал танец «Удж стари­ков» и песню «Сосруко», для второй части— «Удж хацаца» и популярную лезгинку «Исламей», для финала — песню-танец «Гетигежев Огурби». 2 ноября квартет был начат и месяц спустя, 3 декабря, закончен в клавире.

Отказываясь от шаблонов украшательского ориентализма, компози­тор всемерно акцентирует в музыке квартета черты стихийной мощи и не-

тронутой архаики: вспоминается поэзия Кавказа, запечатленная в стихах Лермонтова.

Подобно Глинке или Балакиреву, также слышавшим музыку Кавказа «в натуре», Прокофьев по-своему претворял особенности фольклора, об­новляя и осовременивая народную традицию средствами «нешаблонной гармонизации». В этом проявилось его собственное и вполне самобытное восприятие грозной романтики Кавказа.

Строго продуманная трехчастная композиция квартета основана на контрастах воинственной танцевальности и сдержанно меланхолической лирики.

Суровое величие слышится уже в начальных тактах первой части Аккорды струнных звучат твердо, колюче, с металлической звонкостью. Упрямо повторяющаяся попевка в строго отчеканенном ритме кажется удивительно типичной для прокофьевского стиля. Но в действительности перед нами — народная мелодия, сопровождаемая диковатым диатониче­ским созвучием из нескольких наслаиваемых пустых квинт:

Такая жестко звучащая диатоника, в сочетании с резкими динами­ческими акцентами, особенно непривычна в исполнении струнного квар­тета. Этому образу противостоит «хороводный» напев побочной партии, родственный одному из эпизодов «Здравицы». Здесь диатонический лад трактован мягче, прозрачнее. В разработке сплетаются, видоизменяясь и сталкиваясь, основные образы первой части; они приобретают зловещий характер, благодаря обилию тритоновых созвучий, полиладовых контра­пунктических наложений. И тогда кажется, что во мраке горного пейзажа сверкают недобрым светом «очи злобного шайтана» (Лермонтов).

Иной мир звучаний рождает пеизажно-лирическая вторая часть (Ada­gio). В этом пленительном ноктюрне также выражен национальный коло­рит — в характере тем, в мягкой диатонике (элементы фригийского лада и натурального минора). Начальная тема виолончели оплетена едва слыш­ными узорами. Ритм сопровождения превращен в прихотливый орнамент, словно имитирующий наигрыш кавказского смычкового инструмента[14]. «Это была своеобразная хитрость — превратить мотив лезгинки в сопрово­ждающую фиоритуру»,— вспоминал автор. Он считал, что традиционная обработка плясового танца прозвучала бы как проявление «пассивности, даже пошлости»[15]. И как неожиданно, словно контрастная балетная сцена, воспринимается средний эпизод второй части — грациозный приплясываю­щий напев, родственный начальной мелодии Adagio. Благодаря иной мет-роритмике и звенящей тембровой окраске — с гибким сочетанием pizzicato и агсо — образ резко изменен: задумчиво нежная песня сменилась изящ­ным танцем-серенадой.

В быстром финале (рондо-соната с двумя побочными темами и мед­ленным эпизодом вместо разработки) доминирует жизнерадостная тема синкопированного горского танца; это — популярная в Кабарде танцеваль­ная мелодия, использованная также Н. Я. Мясковским в 23-й симфонии (побочная партия первой части). Хотя тема эта давала повод для тради­ционной празднично-плясовой разрядки, автор предпочел усложнить структуру финала новыми драматическими коллизиями. Уже первая из побочных тем (es-moll) своим скорбным характером и возбужденной ритмикой напоминает взволнованные реплики из прокофьевских опер. Зато вторая из побочных тем звучит совсем по-иному — в духе остроумной частушки-скерцо. Наконец, медленный раздел финала, открывающийся драматической каденцией виолончели, построен на взволнованной пе­сенной теме, снова, как в Adagio, сопровождаемой капризными фиори­турами.

Квартет отличается исключительной тембровой оригинальностью. Партии струнных тонко имитируют звучания народных инструментов Кав­каза; таковы уже упоминавшиеся орнаментальные пассажи или стучащие приемы pizzicato и col legno, подражающие тембрам ударных. Здесь ком­позитор выступает как новатор, обогащающий ресурсы струнного квартета. Об этом писал Б. В. Асафьев, отметивший в квартете Прокофьева блеск квартетной инструментовки, силу и свежесть экспрессии и новизну ритми­ческого развития[16].

Резкость, воинственность, жесткие тона, присущие музыке квартета, например, в разработке первой части, конечно же, не случайны: автор вос­принимал романтику Кавказа в свете тревожных переживаний первого военного лета.

Поздней осенью 1941 года обстановка на фронтах резко ухудшилась. Враг подступал к воротам Кавказа. Группа эвакуированных артистов и музыкантов вынуждена была перебазироваться на юг, в столицу Грузии (23 ноября 1941 года). Древний Тбилиси восхитил Сергея Сергеевича сво­им южным очарованием. С интересом осматривал он новую набережную Куры и Ботанический сад на холме, вблизи старого кладбища.

Несмотря на трудности военного времени, музыкальная жизнь сто­лицы Грузии не только не оскудела, но стала даже богаче, чем до войны. В концертах выступали К. Н. Игумнов, В. И. Качалов, А. В. Гаук, С. Е. Фейнберг, А. Л. Доливо. Прокофьев часто посещал филармонию, грузинские театры; особенно увлек его спектакль «Отелло» в театре драмы имени Руставели. Он с успехом дирижировал своим авторским симфониче­ским концертом и дал несколько клавирабендов в Тбилиси, Баку и Ереване (где его тепло принимал старый друг К. С. Сараджев). Это были последние открытые выступления Прокофьева-пианиста: в последующие годы бо­лезнь навсегда прервала его концертную деятельность.

Условия жизни в Тбилиси были нелегкими: «Надо сознаться, живем туговато — так здесь все дорого,— писал в Москву Н. Мясковский.— Кроме того, стоит небывало холодная зима... Но все же, хотя и трудно, но живем, а многие и работают»[17].

Материальные невзгоды в известной мере скрашивались теплой ат­мосферой товарищества и трогательной взаимопомощи, сложившейся в московской колонии музыкантов. Здесь находились также Мясковский, Ламм, Нечаев — с семьями. Часто собирались в дружеском кругу, за чаш­кой чая, много музицировали, обсуждали положение на фронтах и новости искусства. Новые фрагменты «Войны и мира», рождавшиеся в Тбилиси, систематически проигрывались то у Мясковских, то у Ламмов, то в скром­ной комнатке Прокофьевых. Автор с жадностью ловил каждое здравое предложение, каждую критическую мысль. Кое-что в новой опере казалось «невыигрышным», «неоперным»; такие опасения высказывали даже самые искренние доброжелатели автора, например, неизменно преданный Н. Я. Мясковский: «Очень много поработал С. С. Прокофьев,— сюиту «1941 год» (мне не очень нравящуюся), 2-й квартет на кабардинские и балкарские темы (превосходный по музыке), и, наконец, уже 8 картин (из 11)  оперы «Война и мир»,— сообщал Николай Яковлевич в письме

Shiawasedo Inc. — это японская компания, основанная в 2007 году в городе Кобе, который является одним из крупнейших портовых городов и одним из главных центров международной торговли в Японии. Шиаваседо дословно можно перевести как «Дом Счастья».

Анзароков Чеслав Магомедович (07.11.1939, аул Кошехабль, РА) — адыгский певец, педагог, композитор, Заслуженный артист Российской Федерации, Народный артист Адыгеи, солист Государственной филармонии Адыгеи. Окончил Ленинградскую государственную консерваторию ...

The purmagazine - Как рано проявляется интерес к творчеству именно в одежде? С чего он начинается?

Творчество Мурата Кабардокова, являет собой смелый синтез идей академического искусства с технологией и принципами современной музыкальной жизни. Музыка композитора представлена в различных направлениях и жанрах

The purmagazine - Помните ли вы, когда вы впервые задумались о театре и кино ? Я с детства любил смотреть увлекательные фирмы и постановки, потом копировать и пародировать ...

The Purmagazine - Карина, как давно вы переехали жить во Францию? С какими проблемами столкнулись в первую очередь ? Karina - Во Франции я живу уже больше десяти лет, язык изучала через общение и музыку конечно же. The Purmagazine - Ваши родители как-то связаны с миром музыки? Karina - Именно благодаря родителям я обучилась музыке. Мама - Лусабер Казанова, певица, заслуженная артистка КБР, лауреат международных конкурсов в Италии, обладает огромным репертуаром, даёт cольные концерты а так же является блестящим педагогом. Папа, Аслангери Казанов, композитор и пианист, заслуженный деятель искусств КБР, лауреат международных конкурсов. Среди его произведений большое жанровое разнообразие, а сочиняет он в стиле современной классики. Мы очень любим давать семейные концерты.

BONFIRES & STARS | TRAILER Moa Pillar, an electronic music artist, heads for the Caucasus in search of inspiration, and then to work with traditional Circassian musicians. Although he is looking forward to new encounters and discovering another culture, his guide, Bulat, constantly questions the value of this experience and the possibility of any dialogue between secular traditions and modern culture.